Меню

Олигархический капитализм может поддерживаться только авторитарними средствами

Венгерские неомарксисты - о кризисе левых идей, рабочем движении и политике в эпоху "нелиберальной демократии" Виктора Орбана.

Тамас Крауш: Чтобы понять природу этого возрождения, мы должны уяснить многие важные вопросы, которые венгерское восстание 1956 года поставило перед антисталинистами. Я лишь коснусь того, что имеет отношение к тому воздействию, которое оно в более широком смысле оказало на граждан Венгрии и Восточной Европы.

После двадцатого съезда Коммунистической партии Советского Союза, после исследований феномена сталинизма, многие люди начали осознавать резкий контраст между историческими и социальными условиями, между русской революцией с ее освободительными целями и нашей собственной ситуацией.

Что касается Лукача по этому вопросу, он вывел «ограничения» русской революции из «неклассической природы» самой революции и последующего советского развития. Это был не просто вопрос ограничений, налагаемыми «полупериферийными» экономическими и культурными условиями, «неравномерным развитием», авторитарными традициями или глобальной борьбой против Советского Союза. Скорее, это было следствием распадающегося концептуального единства между производством, экономикой и демократией. И это несмотря на то, что со времен Плеханова и даже Маркса восточноевропейский марксизм, включая его советское разнообразие, четко не прописал отношения политической демократии и экономики, накопления и способа производства. В этой теоретической традиции демократия понимается как неотъемлемая черта экономики и способа производства. Позднее Иштван Месарош назвал это условие «материальной демократией». Здесь демократия не является изолированным политическим требованием в революционном крыле марксистской традиции; в то же время это экономический спрос рабочего класса.

После 1956 года самым глубоким, неотложным вопросом, который должен был рассмотрен -  восстановление единства между экономикой и демократией, якобы существовавшее в первые годы русской революции. Всем тем, кто остался в мире антисталинистов, казалось, что рабочие советы 1956 года были институциональными попытками восстановления этого единства. Это было фактически тем, что поставлено на карту в теоретической работе Лукача, «министра революции 1956 года», и многих других мыслителей 1950 -70-х годов. Однако под влиянием разворачивающихся событий в 1956 году венгерские партийные чиновники под руководством Яноша Кадара, естественно, применили другую концептуальную основу. В то время как Лукач связывал рабочие советы с русскими рабочими советами 1917 года, официальная позиция партии характеризовала венгерские советы как контрреволюционные силы. События 1956 года превратили теоретическую проблему в непосредственный практический вопрос.

Марксисты с самых разных точек зрения стремились выработать своего рода «третий путь» - по мнению Лукача, tertium datur - между сохранением государственного социализма и восстановлением капитализма, путь к марксистской политике, которая могла бы привести к подлинному социализму. На основании переписки между Месаросом и Лукачем выясняется, что Лукач поднял вопрос о tertium datur после 1956 года, утверждая, что сталинизм можно оставить без восстановления капитализма.

На Западе проблема заключалась в том, что после 1968 года теоретическое мышление практически не было «нарушено» практикой, поскольку настоящий социалистический эксперимент невозможен при отсутствии крупных революционных партий. Коммунисты Италии и Франции не смогли революционно отреагировать на события 1968 года - они не руководитли людьми и не имели альтернативной антикапиталистической экономической программы. В Восточной Европе подлинным марксистским мыслителям пришлось порвать с идеологией легитимации марксизма-ленинизма. Ни у новых левых, ни у старых коммунистических партий не было адекватных программ, предлагающих альтернативу капитализму.

В Венгрии синолог и философ Ференц Токей, а также Лукач и его последователи (позже их назвали Будапештской школой) обсуждали те же теоретические вопросы, что и другие, такие, как школа Праксис в Югославии и в Польше. Эти мыслители порвали с идеологическим подходом, который рассматривал историю как механический продукт слепой необходимости, ограничивающий интерпретацию прогресса рамками абстрактных теоретических моделей. Это было важное развитие с точки зрения как советской теории, так и историографии.

Один из главных вопросов в исторической теории касается альтернативной природы развития, то есть исторической альтернативы настоящей реальности, как утверждает Лукач в своей «Онтологии социального бытия». Далее Исаак Дойчер поднял фундаментальную проблему, касающуюся советского развития, «великого прорыва», «революции сверху» (насильственная коллективизация, супериндустриализация, плановая экономика и т. Д.): была ли альтернатива?

Этот вопрос был особенно актуален в то время в Восточной Европе, потому что казалось, что в 1960-х годах появились радикальные альтернативы. Позже, во время перестройки, было вполне естественно, что вопрос возник еще раз. В этом смысле новая Сторонняя программа, принятая на XXII съезде партии в 1961 году, важна, потому что она определила «коммунистическое общество как систему социальной самоорганизации». Хотя реформы Никиты Хрущева не соответствовали теории, тем не менее они открыли возможность социалистической мысли заниматься более философскими вопросами. Синкеры на Востоке могли наметить социалистические перспективы, оторванные от конкретных практических задач. Я имею в виду, в частности, теоретические основы концепции альтернативы в онтологии Лукача.

В онтологии Лукач основал свой аргумент на хорошо известной идее Маркса, что «люди создают свою собственную историю, но они делают это не так, как им хочется; они не делают этого при самостоятельно выбранных обстоятельствах», добавляя: « Нет альтернатив, которые не являются конкретными; они никогда не могут быть отделены от их hic et nunc [здесь и сейчас]».

Эти альтернативы «порождают причинно-следственные связи», в то время как субъекты в каждой исторической ситуации должны рассматривать варианты конкретного. Как мы знаем, альтернативы не просто существуют, а, скорее, активно создаются. Лукач проиллюстрировал это ролью Владимира Ленина в русской революции 1917 года. Степень, в которой отдельные люди - и само общество - могут распознавать возможность альтернатив, является неотъемлемым фактором того, как рассматривается конкретная историческая ситуация.

Какой бы ни была наша оценка исторического значения венгерского восстания, один вопрос неоспорим: оно не оставило без изменений будущее советского режима и восточноевропейских режимов в целом. Невозможно было избежать постановки вопроса Троцкого: что такое Советский Союз и куда он движется? Знаменитая речь Хрущева на XX съезде партии и события 1956 и 1968 годов опровергли сталинскую теорию общественных формаций, которая приравнивала социализм к сталинизму и делала невозможным поиск демократических альтернатив. В результате, а не независимо от подъема левых на Западе и положительного эффекта антиколониальной борьбы, будущее социализма также должно было быть переосмыслено в глобальном масштабе. Прогресс самого социализма стал острым вопросом. Все это привело к идее «возрождения марксизма», к которому призывал Лукач.

РН: Итак, теория государственного социализма, основанная на теории социальных формаций,  вписывается в эту попытку, как вы выразились, «переосмыслить будущее социализма» на восточном направлении. Европейская ситуация?

ТК: Да, это совершенно правильно.

До 1960-х годов теоретические перспективы на Западе определялись дискуссиями и концепциями, появившимися до Второй мировой войны. Между 1929 и 1941 годами понятие государственного капитализма как теории, описывающей советское развитие, было наиболее популярным среди западных левых и даже марксистов, которые, конечно, официально не состояли в коммунистических партиях и были далеки от традиции Коминтерна. Однако однолинейный шаблон хорошо вписывается в «вульгарно-материалистическую» атмосферу того периода, которая предполагала хронологическую последовательность пяти социальных форм - первобытного коммунизма, древнего рабовладельческого общества, феодализма, капитализма и коммунизма - от одного к другому, в механической и предопределенной последовательности.

В Восточной Европе, и особенно в Венгрии, Польше и Советском Союзе, не было заметного влияния теории государственного капитализма на критических марксистов, потому что ее не адаптировали к теории социальных формаций Маркса. Просто потому, что невозможно описать сталинскую систему как экономику, ориентированную на прибыль, как капиталистическую рыночную экономику, в которой накопление частной собственности осуществляется в интересах государственной буржуазии.

В 1947 году Тони Клифф переформулировал теорию государственного капитализма (и на ее основе организовал целое движение), поставив вопрос о собственности против вопроса о власти. Марксистская теория общественных формаций была направлена, среди прочего, на вытеснение подобных антитез. Проблема природы советской системы обязательно ставила вопрос о социальных формациях в целом, которые в основном касались отношений между государственной, частной и коммунальной (коллективной) собственностью. Для того, чтобы изменить существующее разделение труда в долгосрочной перспективе, необходимо изменить отношения собственности власти.

Венгерский философ-марксист Андраш Дьёрджи Сабо, тогда уже скончавшийся, реконструировал терминологию Маркса, чтобы концептуально определить сущность государственно-социалистической системы. Вдохновленные работой Сабо, в процессе дебатов возникли три принципиально разных позиции.

Первая позиция состояла в том, что государственный социализм, как система, является онтологическим детищем Сталина, а его падение станет следствием его собственных внутренних противоречий. По сути, социализм-сталинизм - это эксперимент по модернизации. Сторонники такой позиции не видят разницы между капиталистическими и сталинскими попытками модернизации.

Вторая позиция состояла в том, что старая государственно-социалистическая система, несмотря на все ее неудачи, могла быть продолжена, и отказ от нее послужил бы для власти хорошим трамплином для подтверждения идеологических претензиях на легитимность. То есть фундаментальные элементы должны быть защищены, чтобы сохранить антикапиталистическую традицию.

Третья позиция заключалась в том, что государственный социализм был продуктом определенного исторического совпадения, и потому не должен повторяться. Его падение определяется главным образом внутренними факторами, но в ходе его развития был накоплен ряд культурно-интеллектуальных и социальных элементов, которые, безусловно, представляют собой наследие, сохранить. Речь идет о теоретической и практической традициях слабого, но существующего социального самоуправления, самоорганизации и защиты низших классов. Таковы традиции, благодаря которым «возрождение общественных самоорганизаций» в 1960-х, особенно в 1968 году, способствовало их развитию и углублению.

Понятие государственного социализма относится к классу непримиримых противоречий.

С одной стороны, старый государственный социализм не мог отсоединиться от мировой капиталистической системы с ее глобальным разделением труда. Он стал зависимым и продолжал свое существование, что в некоторые исторические периоды даже угрожало ему военной и / или экономической ликвидацией.

С другой стороны, государственно-социалистическая система ликвидировала общество, приносящее прибыль, накопление частного капитала и капиталистическую структуру, основанную на деньгах и рыночной экономике. Государственный социализм, несомненно, работал как политически и социально мотивированная система извлечения прибавочного труда. В государственном социализме, помимо экспроприации экономических и финансовых институтов, капиталистическая рыночная экономика была заменена различными формами и институтами государственного планирования и распределения. Возникло новое специфическое классовое общество (которое еще предстоит изучить с точки зрения социальной истории), определяемое традиционным разделением труда. Но в этом обществе, согласно конституции, государственная собственность по определению не была ни наследственной, ни открытой для продажи или покупки - она «в принципе» принадлежала обществу.

На протяжении всей своей истории можно сказать, что государственный социализм как система, основывающая свою легитимность на революционных понятиях, продолжал идеологическую войну - довольно переменчивую и парадоксальную - с капиталистической рыночной экономикой и привилегированной бюрократией, чьи высшие эшелоны распоряжались государственной собственностью.

Посредством этой идеологической войны режим только скрывал то, что, несмотря на свои антикапиталистические особенности, он поддерживал целый ряд социальных неравенств и иерархий, которые также типичны для западных обществ. Но как бы ни называли эту систему, фундаментальная проблема с самого начала была связана социализацией государственной собственности, национализацией капиталистических активов. Несмотря на то, что в конституции она называлась общественной, государственная собственность фактически имела характер бюрократической собственности. После смены режимов либералы также рассматривали государственную собственность как общественную собственность, которую пришлось приватизировать.

Альтернатива состоит в самоуправлении, демократическом социализме, который диаметрально противоположен традиционному государству как структуре.

РН: Переходя к 1968 году: как события Пражской весны - не говоря уже о Германии, Италии, Франции, США и т. д. - повлияли на то, что происходило в то время в Венгрии в политическом и интеллектуальном отношении?

ТК: Во-первых, мы должны отметить, что 1968 год провалился на международном уровне, потому что у него не было видения или практики для альтернативной экономики. Этот разрыв был заполнен неолиберализмом в конце 1970-х годов. Требования свободы, гендерного равенства и прав человека не были связаны с практикой неиерархической и неэксплуативной экономической системы. 1968 год мало что мог сказать о наемном труде, так как официальные левые партии не могли думать за пределами неокейнсианской модели и испытывали недостаток в реальной социалистической программе. Таким образом, неолиберализм смог присвоить наследие 1968 года, поглотив его требования, проповедуя свободное движение капитала в отличие от государства всеобщего благосостояния.

Более того, «мировая революция» 1968 года означала две основные вещи для Восточной Европы: экономическая реформа и оккупация Чехословакии. Оба события дистанцировали нас от социализма, хотя они проходили под знаменем социализма. В официальных коммунистических партиях на Востоке «догматики» и «ревизионисты» воевали друг с другом, первые пытались еще больше «централизовать» бюрократический контроль, а вторые поддерживали рыночные реформы. Ревизионисты имели разный успех в Восточной Европе, но, в конце концов, шли на компромисс, чтобы остаться у власти и предотвратить появление настоящего социалистического, демократического эксперимента.

В связи с этим Венгрия отразила фундаментальные противоречия. Затем последовали экономические реформы, что означало преобразование командной экономики, децентрализацию и введение материальных интересов и рыночных стимулов. Но в то же время политические реформы были остановлены, «социалистическая демократия» лишила людей своих прав. Лукач безуспешно пытался сообщить миру, что сами по себе экономические реформы, без демократизации производства и потребления, создания экономики, ориентированной на потребности, и участия классов производителей, проложили путь к установлению «общества потребления», рекапитализации. В 1968 году Лукач выдвинул термин tertium datur, а именно поиск несталинской, некапиталистической альтернативы.

Иными словами, «альтернатива» в любой части Восточной Европы включала три абстрактные возможности развития: сохранение статус-кво, восстановление капитализма или преобразование социалистической системы. Все три возможности явно проявились в событиях в Чехословакии, «новом экономическом механизме» в Венгрии, движении «Солидарность» в Польше, а также в югославской трансформации. В скрытой форме, конечно, альтернатива присутствовала и в Советском Союзе, даже если Хрущев этого не понимал. Тем не менее, двадцать лет спустя, период перестройки дал понять, что эти тройные возможности развития не одинаково вероятны.

РН: Каким образом ваша собственная работа в этот период - 1970-е и 1980-е годы - была ответом на конъюнктуру?

Т.К .: В 1970-х и 80-х годах, будучи молодым историком, я занимался исследованием жизнеспособных (гуманистических) элементов марксизма со многими из моих коллег. Больше всего я работал с Миклошом Местерхази, который впоследствии стал ученым в Luk?cs Arch?vum. Также пытался реконструировать ленинскую концепцию социализма, а затем концепцию социализма Троцкого, но в целом меня интересовал советское развитие 1920-х годов и причины возникновения сталинизма. К 1989 году все это привело меня к пониманию теоретического, политического и морального послания Лукача tertium datur. Вопросы, с которыми я имел дело, были неразрывно связаны с моей попыткой восстановить жизнеспособный гуманистический марксизм.

РН: Итак, единство этих проблем привело, с одной стороны, к созданию журнала Eszm?let, а с другой - к оппозиции внутри Венгерской социалистической партии (MSZP)?

TK: Чтобы понять формирование Eszm?let , нужно уяснить, что произошло с нашим «ренессансом». Большинство марксистов, вышедших из традиции Лукача, в конечном итоге пришли к либеральному принятию и даже поддержке смены режимов, сориентировавшись на рабочее самоуправление. Однако в начале 1980-х годов Ференц Фехер, Агнес Хеллер и Дьердь Маркус, уже эмигрант, написали во введении к своей книге, красноречиво озаглавленной «Диктатура над потребностями»: «Мы все трое убеждены, что миру нужно больше, а не меньше социализма, чем сегодня».

В том же году, в своей книге «Советскийтип развития с марксистской точки зрения» Дьёрдь Бенс и Янош Киш предложили снести государственную собственность и ввести рабочее самоуправление. Затем, в середине 1980-х годов, после того, как движение за рабочее самоуправление потерпело поражение, резко сократилось число его приверженцев, как и социализма в целом. На этом этапе возникла идея иначе подготовить философские, исторические и, отчасти, политические основания для нового самоуправляющегося социализма. Все это привело к созданию венгерского журнала Eszm?let, который был поддержан гражданской организацией Left-Wing Alternative.

Первый номер нашего журнала был опубликован в начале 1989 года, где упоминалась аналогичная попытка Иштвана Месароша и других выдающихся венгерских интеллектуалов создать журнал с тем же названием в 1956 году в духе антисталинистской и антикапиталистической традиции. Мы поддерживали дружеские и плодотворные отношения с Месарошем на протяжении всей его жизни. К сожалению, он скончался в 2017 году. Оглядываясь назад, даже при старой системе, но в более либеральном климате, Дьерджи Акзель, ведущий культурный политик, также поддержал создание этого марксистского журнала, потому что к тому времени были созданы аналогичные либеральный и националистический проекты.

Журнал все еще существует благодаря нашим обширным международным связям. В начале 90-х годов многие известные деятели левых европейских радикалов написали для нашей публикации и выступили на наших мероприятиях. В качестве отправной точки наш журнал занимался передачей и развитием основных достижений теории социальных формаций. Одним из наших утверждений было то, что во время переходного периода не будет рассвета о «хорошем капитализме», и мы отвергли идеологии, которые легализовали такие взгляды. Вместо этого мы основывали нашу точку зрения на гуманистическом, социалистическом проекте как альтернативе на уровне теории.

С точки зрения перевода этих теоретических перспектив в область практики, мы создали независимую платформу в рамках ВСРП. В старом «государственном социализме» Венгерская социалистическая рабочая партия (ВСРП) не имела организованных левых - все, кто был, оказались догматиками и ревизионистами. Политика первых основывалась на сохранении статус-кво, а последние заявили, что капитализм должен быть восстановлен. Обе тенденции противопоставлялись идеологии демократической трансформации государственного социализма. Как я уже упоминал, ученики Лукача, такие как Янош Кис или Дьёрджи Бенс, изначально были привержены проекту Лукача, но в 1980-х годах под знаменем либерализма стали главными сторонниками восстановления капитализма. Они пришли к убеждению, что демократия и капитализм являются синонимами.

РН: Каким образом марксистская теория социальных формаций повлияла на ваш анализ перехода? Чем он отличался от других диссидентских течений того времени?

Т.К .: Восточная Европа - это регион с очень специфическим сочетанием полупериферийных, дворянских капиталистических и автократических традиций: согласно определению Эмиля Нидерхаузера, она простирается от Балтийского региона через Польшу и Венгрию до Хорватии. Этот «пояс» четко очерчен в трех других субрегионах Восточной Европы: Россия-Украина-Беларусь («Восточная Европа»), Балканы (минус Хорватия и Словения) и Чешская Республика-Хорватия-Словения («Западная Восточная Европа»). Последняя «тройка» является самым богатым субрегионом.

Теория социальных образований – базовая в нашем анализе современной мировой истории. Методологический фон, безусловно, сыграл определенную пронгостическую роль: восстановление режимов между 1989 и 1991 годами не означают «догнать» Запад, о котором говорили идеологи.

Ясно, что проект «наверстывания» западного развития 1989 года был такой же бессмыслицей в теоретическом смысле и служил только политическим целям, как и поздняя фантасмагория о «конце истории». В значительной части восточноевропейских стран регион, в том числе, конечно, Польша и Венгрия, «догонял», а потому весь проект буржуазной демократии был обречен на провал с самого начала. Мы утверждали, что новая, олигархический капитализм может функционировать только посредством авторитарных режимов в соответствии с восточноевропейско-русскими традициями, скрытыми в националистических одеждах - даже под покровительством Европы и Америки. Аргумент о том, что в 1917 году в России не было социальных предпосылок буржуазно-демократических преобразований, убедительно подтверждается тем фактом, что даже сейчас, спустя тридцать лет после 1989 года, такой режим не был установлен в Венгрии. Даже в 1989 году для нас было очевидно, что без демократической буржуазии невозможно построить буржуазную демократию. Невозможно создать демократическую буржуазию сверху, государством. Теория и терминология транзитологии и модернизации, не говоря уже о различных концепциях тоталитаризма, всегда содержат - явно или скрыто - несколько старых и новых характеристик подчинения глобальной капиталистической системе.

Историки не могут быть удивлены формированием этих авторитарных режимов, которые были предопределены в регионе, как с национальной, так и с глобальной точки зрения. Интеллектуальное «возвращение» этих режимов к историческим предшественникам межвоенного периода, к культу Миклоша Хорти в совершенно другом мире и социальной структуре, вовсе не парадоксально. Восточная Европа тогда и сейчас определяется своим полупериферийным положением в мировой системе.

Уже в начале двадцатого века системно-критическая историография не могла представить себе «догонялки» на капиталистической основе. Ленин был прав, когда подчеркивал грабительский и паразитический характер современного капиталистического накопления. «Эпоха империализма, - писал он, - это эпоха, когда мир разделен между« великими »привилегированными нациями, которые угнетают все другие нации». Однако местные правящие классы и привилегированные группы также заинтересованы в поддержании этого мирового порядка. Несмотря на большие экономические и социальные перемены, произошедшие за последние сто лет, капитализм не смог разрешить ни одно из своих основных противоречий.

В структурном смысле современные дискуссии о концепции и природе неолиберального капитализма напоминают нам о полемике, которая проводилась сто лет назад - о накоплении капитала, о конце капитализма, о ликвидации кризиса, о методах управления, империализме, мировом правительстве и т.д. Я думаю, что историк, который имеет дело с мировой историей, не может избежать этих дебатов. Суть марксизма состоит в том, чтобы научно описывать структуры и эксплуататорскую систему капитализма и выяснить, как выйти за ее пределы.

Поэтому 1989 год как «консервативная революция» должен был быть предсказуемым, а его реакционный характер соответствовал всем особенностям развития Восточной Европы. Как и Исаак Дойчер, или Лукач в свое время, марксистские круги не настаивали на немедленном разрушении государственно-социалистической системы, потому что мы предсказывали, что изменение системы приведет к олигархическому, этнонационалистическому «гангстерскому капитализму», типичному для полупериферии глобальной системы. Между 1989 и 1990 годами антикапиталистическое движение видело своей главной задачей защиту интересов трудовых объединений, формирование рабочих советов.

И все же социально-политическая сущность смены режимов была неправильно понята и неверно истолкована многими, даже левыми на Западе, от радикалов до социал-демократов. Широко известно, что наш друг Эрнест Мандель действительно предвещал новую социалистическую революцию, хотя, надо добавить, он позже имел смелость пересмотреть свою позицию. Наиболее типичное повествование объясняет события как «исправляющую революцию», о которой говорил Юрген Хабермас, которая возвращает людей из неудавшегося эксперимента в мир буржуазной демократии. Транзитология- основная парадигма, которая доминировала в литературе 1990-х годов,  выступала за «догоняющее» развитие, которое для восточноевропейских масс и политиков означало догонять западноевропейский уровень потребления и материальное процветание после того, как они внедрили западноевропейские типы политических институтов. Это было, конечно, иллюзорно.

Догоняющее развитие критиковалось за его теоретические недостатки многими критическими мыслителями, которые указывали на идеологические и телеологические последствия этой так называемой теории. Предположение о том, что Восточная Европа может догнать западноевропейские капиталистические страны в экономическом и социальном плане, оказалось в корне неверным. Можно действительно утверждать, что в некоторых отношениях Запад был «восточным» с точки зрения сокращения государства всеобщего благосостояния, растущего прекариата и появления этнонационалистических и популистских политических партий.

В непосредственной близости от событий то, что мы могли наблюдать из Будапешта в Москве и из Москвы в Варшаве, свидетельствовало о том, что между различными фракциями местных элит и глобальными представителями капитала развернулась жестокая битва за перераспределение власти и собственности. Уже в 1989 году мы полагали, что все это может в лучшем случае привести к появлению в регионе новых типов этнонационалистических авторитарных режимов.

Все элиты, меняющие режим, хотели заставить нас поверить в обратное относительно двух смежных вопросов. Один из них - вопрос собственности не является важным, поскольку рабочие заинтересованы только в хорошей заработной плате. Другой касается демократии. Они установили верховенство закона, но поставили занятость под контроль капитала. Они убили первое заявление вторым. Тем не менее, мы были уверены в двух вещах, и эти знания со временем углублялись: вопрос собственности - это вопрос вопросов, потому что он одновременно касается производства и потребления, безработицы и общества в целом. Столица боится не занятых площадей и улиц, а занятых рабочих мест. Вот, капитал не может пойти на компромисс - ни в отношении собственности работников, ни относительно рабочих мест, ни в сфере самоуправления демократии. И все это было оправдано идеологией «догнать Запад», даже не задумываясь о том, что именно Сталин изначально выдвинул эту идею. Это все, что нужно сказать о том, у кого были иллюзии.

Мы никогда не забывали, что социальное самоуправление это часть региональной и глобальной истории. Неслучайно столице и государству приходится подавлять такие эксперименты снова и снова. Мы считаем, что человечество не может найти другого выхода из этой системы неизлечимого структурного кризиса. Задача, которую мы ставили перед собой много лет назад, хотя и в изменившихся условиях, все еще стоит перед нами.

Второй вопрос касается того, что во многих аспектах капитализм все еще отстает от старого государственного социализма, и это неизбежно способствует его дискредитации в глазах людей. Когда все достигнет точки кипения, предвидеть невозможно. Без каких-либо благоприятных внешних условий - например, роста социальной и рабочей борьбы по всей Европе и в других странах - в нашем регионе не может быть никаких существенных изменений.

РН: Какие политические уроки вы и ваши товарищи извлекли из этой внутренней борьбы в рамках ВСЗП? Подобные вопросы повторялись снова и снова на протяжении всей истории нашего движения. Например, дебаты об энтузиазме в троцкистском движении; вопрос о том, должны ли революционеры вступать в британскую лейбористскую партию сейчас, когда у руля находится Корбин, и он выражает определенную политику, ориентированную на бедные слои британского общества; правильно ли было вмешиваться в проект СИРИЗА и т. д.?

Т.К .: Я считаю, что без европейского и международного сотрудничества «воскрешение» левых невозможно. Венесуэла, Бразилия, Греция и т. д. - их опыт показывает нам, что не только социализм не может быть создан в изолированных странах, но даже капитализм как универсальный способ производства на самом деле невозможен в изолированной стране. Великобритания не является исключением. Распад капиталистической частной собственности вряд ли лежит на повестке дня. Но бБез изменения формы собственности и контроля над движением капитала серьезных перемен не произойдет.

Мы все знаем историю Британской лейбористской партии - на протяжении всей ее истории были левые и правые, но революционеры знают, что эта партия не способна развивать социализм в Великобритании. Для этого я хочу упомянуть три основные причины. Первая - тесное переплетение лейбористской партии с буржуазным государством и многочисленными группами социал-демократов в нем, приверженных нынешнему порядку. Во-вторых, у Лейбористской партии нет альтернативной антикапиталистической экономической программы - она просто обещает «перезагрузить» государство всеобщего благосостояния. В-третьих, распад Советского Союза устранил исторический вызов социалистической альтернативы, которая также ослабила положение трудящихся. Тем не менее, победа может придать политическую и организационную силу самообороне рабочих против капитала и государства.

После смены системы в Венгрии этой дилеммы больше не существует, поскольку ВСРП постепенно становится придатком государства и капитала, и нет такой ситуации, которая могла бы очистить тех политиков, чьи «средства к существованию» зависят придатка. Когда ВСРП сформировалась осенью 1989 года, ее целью по-прежнему было построение демократического социализма. Затем нас постепенно вытеснили из организационного центра, и партийное руководство (при Дьюле Хорне) приступило к восстановлению капитализма, перешло к неолиберализму и вступило в Организацию Североатлантического договора (НАТО). Ситуация стала еще хуже, а военный преступник Тони Блэр стал образцом для Ференца Дюрчани. Неолиберализм сейчас заложен в душу ВСРП. Под левым знаменем проводилась правая политика жесткой экономии, которая в конечном итоге подорвала легитимность среди трудящихся и создала условия для формирования конституционного парламентского большинства во главе с Виктором Орбаном и партии Фидес. Социал-демократические партии Германии и Австрии являются примером таких же тенденций в общественном развитии.

Давайте будем точны: не старая коммунистическая партия нуждается в восстановлении. Скорее, нам нужна работа по защите труда и социальной оппозиции капиталу. И под термином « рабочий класс» я подразумеваю абсолютное большинство населения, работающее на заработную плату или безработных, точно так же, как это понимал Маркс. Новая партия может родиться только из нового рабочего движения.

Мы никогда не принимали приватизацию государственных услуг и национализированных отраслей, и я отказался от левой платформы в начале 2009 года, потому что я понимал, что мы больше не можем бороться за свою позицию. Все было похоронено при неолиберализме. Я никогда не отказывался от своей критики приватизации или олигархического капитализма; я был независимым экспертом в этом отношении. Я понял, что ВСРП как партия левого толка умерла. Сейчас ВСРП - это центристская, буржуазная партия. Наподобие многих из бывших так называемых социал-демократических партий: выдолбленная бюрократия, не имеющая корней в рабочем движении.

РН: Что вы видите новым в режиме Орбана по сравнению с режимами, которые были до него?

Т.К.: Международные условия сыграли важную роль в формировании этого режима. И Европейский Союз, и Соединенные Штаты настойчиво занимают патерналистскую позицию, критикуя правительство Орбана за его антидемократические, авторитарные политические шаги, его концентрацию власти и открытый антисемитизм и антиромские настроения. Однако они никогда не сомневались в его легитимности, поскольку правительство поддерживает низкий бюджетный дефицит, выплачивает долги в соответствии с графиком и предоставляет крупные налоговые льготы многонациональным корпорациям. Большинство населения не знает об этом, так как большая часть СМИ контролируется Орбаном. Мы должны понимать, что режим Орбана является воплощением нового, крайне правого порядка.

В настоящее время хорошо известно, что изменение восточноевропейской и советской системы было неотделимо от неолиберальной перестройки глобальной капиталистической системы и от новых форм и вызовов многонациональной капиталистической власти. Решение «коммунистических реформаторов» о неспособности Советского Союза конкурировать с Западом в экономической и военной областях состояло в том, чтобы «интегрировать» его в капиталистическую систему. Режим Орбана - локальное следствие распада СССР.

Основными целями государства в начале социалистического периода были ликвидация национальной буржуазии и частной собственности. Торговля государственным имуществом объявлялась незаконной. Новая система действует в обратном направлении. В то время как в 1987 году демократическая оппозиция все еще говорила о «смешанной собственности», к 1990 году все основные политические силы поддержали полномасштабную приватизацию.

Первая эпоха, в которой доминировала социалистическо-либеральная коалиция, создала первое «поколение» местных капиталистов. Сначала Фидес выступал с критикой приватизации, но вскоре стало очевидно, что они просто хотят создать свою собственную буржуазию. Они продолжали приватизировать коммунальные службы, землю и другие виды собственности в пользу новой буржуазии, которую создало само правительство.

Вновь созданный буржуазный класс процветал в эпоху правления партии Фидеса, причем первый капитал получен из общественных фондов. Под националистическим знаменем и с помощью высших слоев некоторые группы обновленных властных элит сегодня пытаются сделать свои привилегии наследственными. И тем самым избежать конкуренции с иностранным капиталом или другими политическими силами, такими как социал-демократы и либералы. У последних нет возражений против курса на создание собственной буржуазии - фактически политика была направлена на создание лояльного «класса обслуживания», который оказывается буржуазным. В результате они реструктурировали систему распределения и углубили социокультурное неравенство в обществе. То же самое можно наблюдать по всему региону в Украине, Латвии, Болгарии, Беларуси и Румынии.

Мы не удивлены авторитарным поворотом режимов в Восточной Европе, поскольку новый олигархический капитализм может поддерживаться только авторитарными средствами. Эксперимент буржуазной демократии потерпел неудачу, потому что он не может быть построен без демократической буржуазии.

Новый правящий класс возлагал надежды на «христианско-национальное» правительство Орбана; он представляет их ценности, социальные интересы и скудную культуру, ориентированную на захват бюджетных ресурсов. Эти слои нового правящего класса специально отказались от государственной поддержки, потому что они не знали, как дисциплинировать постоянно растущие массы безработных и обнищавших рабочих. Другими словами: как обедневшее общество может быть сдержано и дисциплинировано в условиях возвращающегося экономического кризиса?

Социал-либеральная коалиция, правившая в период с 2002 по 2010 годы, не имела решения, колеблясь между старомодной, рутинной неолиберальной экономической политикой и пропагандой ЕС. Как следствие, их политическое представительство утратило свою поддержку и растворилось в группу нерелевантных политиков «выживания». В то же время крайне правые (Йоббик) набирали силу, «христианская национальная» коалиция «Фидес» и Христианско-демократическая народная партия выиграли выборы 2010 года за счет мажоритарщиков, что позволил им навязать свое «видение» проблем нации. С тех пор Йоббик изменил свой имидж, преуменьшил расизм, антисемитизм и насильственную враждебность по отношению к ромам. Впоследствии Фидес сместился вправо, чтобы набрать голоса крайне правых на весенних выборах.

В Венгрии и других восточноевропейских странах те, кто находился у власти, вскоре осознали необходимость введения авторитарного режима, который разрушил бы парламентскую форму и партийно-политическую систему. Они обещали беспрепятственные механизмы управления как европейскому руководству, так и венгерской общественности в обмен на европейскую легитимацию их так называемую систему национального сотрудничества. Каждый, кто смог или не мог вписаться в такие рамки, стал считаться врагом нации: коммунисты, атеисты, либералы, евреи, цыгане, иностранцы и все их предполагаемые покровители. Антисемитская кампания против Джорджа Сороса является классическим примером популистской демагогии, включающей «борьбу» против многонационального капитала и борьбу с беженцами и мигрантами во имя национальной самообороны. Я думаю, сомнительно, что Орбан будет продолжать блокировать въезд иммигрантов в страну, так как 10 процентов рабочей молодежи покинули Венгрию за очень короткий период времени. Капиталу нужна новая дешевая рабочая сила и, следовательно, беженцы. Это, в свою очередь, приведет к снижению цены рабочей силы. Многие считают, что именно либералы и социалисты вводят иммигрантов, но на самом деле это капитализм, который изгоняет людей в Европе и за ее пределами, и кровавые войны Соединенных Штатов и НАТО, которые приводят к появлению беженцев.

Выборы в апреле показали консервативный, отсталый характер Венгрии, когда Фидес получил две трети мест в парламенте. Националистическая партия разожгла опасения бедных слоев населения в сельской местности с помощью популистской, крайне правой, антимигрантской пропаганды. В Будапеште победила антиорбанская оппозиция, но без участии реального левого фланга.

РН. Несмотря на ужасную ситуацию, которую вы описали, все еще возникают искры сопротивления режиму Орбана. Например, протесты против закрытия Центрально-Европейского университета (CEU), борьба работников государственного сектора и борьба против закрытия Лукач Архивариум. Какие возможности вы видите для сопротивления в предстоящий период?

TK: Попытка закрыть Luk?cs Arch?vum символизирует глубокую ненависть к марксизму и социализму. Не так давно статуя Лукача, установленная после 1989 года, была снесена. Борьба за защиту CEU также была проиграна. Либералы не имеют реальных социальных корней в венгерском обществе.

Главный политический вопрос в Венгрии на данный момент многое говорит о серьезности ситуации. С одной стороны, у вас есть те, кто хочет сотрудничать с Йоббиком против Орбана; с другой, есть те, кто считает это безумием. Прежняя ориентация полностью дискредитирует прогрессивные силы, и с этой точки зрения логически следует, что у них нет какой-либо экономической программы, способной бросить вызов Орбану.

Базовые либералы и «социалисты» говорят только о политических и юридических проблемах, они говорят только о «восстановлении демократии» в Венгрии, но для большинства людей демократия - это социальные, экономические и политические права и практические возможности. Самое большее, о чем могут говорить «социалисты», - это какое-то неокейнсианство, которое, я считаю, невозможно в нашей исторической конъюнктуре. В Венгрии и других странах Восточной Европы люди считают, что у «оппозиционных партий» нет серьезных альтернатив, как и в других странах мира. В Восточной Европе социал-демократическое видение нового «государства всеобщего благосостояния» - не что иное, как поверхностная утопия, лишенная какой-либо материальной и социальной основы. В Восточной Европе государством всеобщего благосостояния был государственный социализм. Мы действительно хотим вернуться к этому?

Другой решающий вопрос заключается в том, появятся ли «новые левые», способные бросить вызов господству либерализма в нашем регионе. Лучшие общественные организации занимаются проблемой бедности, но как они могут защитить это общество от капитала, от государства и так далее? Эти небольшие организации очень важны, но у них нет политической партии. И поскольку самые бедные слои общества не будут голосовать, эти организации не имеют достаточного социального веса, чтобы оказать существенное влияние на политическую топологию.

РН: Не могли бы вы рассказать нам немного больше об этих организациях?

Т.К. К сожалению, антикапиталистические и антисистемные организации и сети глубоко разделены между собой. Можно выделить три течения.

Во-первых, это MEBAL, которая объединяет такие группы, как ATTAC Hungary и Foundation Hungarian Social Forum. Большинство его инициаторов и активистов - марксистские интеллектуалы, в основном старшего поколения. Их члены и сторонники составляют несколько сот человек. Как и в случае с аналогичными группами в Западной Европе, эта сеть на данный момент не занимается созданием политической партии, а сосредоточена на социальных проектах, которые призваны служить защите низших классов. В публичных заявлениях MEBAL подчеркивает свое неприятие новым политическим партиям в нынешних условиях, поскольку считает, что левые радикалы не могут приблизиться к парламентскому представительству без значительных финансовых средств и инфраструктуры, и особенно без широкой поддержки населения. Согласно MEBAL, левый поворот возможен только в том случае, если вопрос о собственности находится в центре борьбы: нам нужно начать борьбу за легализацию форм коммунальной собственности, производственно-экономическое самоуправление, которое выходит за рамки рыночных связей.

Второй по значению является партия Зеленых левых. Зеленые были созданы в результате слияния Альянса зеленых демократов, Европейской феминистской инициативы за другую Европу и Рабочей партии Венгрии 2006 года. Хотя партия участвовала в выборах 2010 и 2014 годов, она попыталась пройти в парламент, не имея возможности собрать список кандидатов.

Третий лагерь антисистемных левых состоит из анархистских и анархо-коммунистических групп, которые конкурируют между собой. Эти группы нападают как на государство, так и на любую традиционную форму политической организации. Они воплощают левую идею  как форму политической субкультуры. Происшествия, о которых сообщается в либеральной прессе, важнее для многих из них, чем массовые действия. Представители этого лагеря считают себя антифашистами и антирасистами.

Все эти группы являются частью антикапиталистических традиций региона, которые посредством самоорганизации общества хотят «отключиться» от капитализма. Эти традиции можно проследить с 1905, 1917 и 1989–91 годов в России и Советском Союзе, с 1945 по 1947 годы в Восточной Европе в целом, с югославским экспериментом, а затем с рабочим крылом «Солидарности» в Польше. И на примере самоорганизованных рабочих советов в Венгрии в 1956 году, которые стремились к обобществлению государственной собственности. Однако под натиском неолиберального глобального порядка и капиталистического восстановления в Восточной Европе вряд ли удастся подключить эти радикальные эксперименты самоорганизации. Даже сегодня, спустя годы после восстания 1956 года, венгерское государство затрачивает огромные силы на отречение от памяти 1956 года. Пропагандистская кампания и мегаконференции в университетах распространяют программу «национального понимания» Фидеса и узаконивают нынешнюю систему. В то же время с 1989 г. традиция рабочих совето 1956 года либо полностью скрыта, либо фальсифицирована. Это служит еще одним доказательством крайней слабости рабочего и профсоюзного движения даже двадцать пять лет спустя. Национализм - лучшее и самое эффективное оружие против социализма. Мы можем видеть это в свете всех исторических событий.

Р.Н.: Несмотря на выявленные вами слабости, вы видите вероятность того, что все может измениться?

Т.К. Ключевой вопрос: возможно ли в сегодняшней ситуации создать организованные центры антикапитализма? Речь идет не о создании бюрократического аппарата. Эти центры являются самоорганизациями производителей. Идея сетевой организации, которая уже фигурирует в ленинских трудах, обладает определенной гениальностью как в идеологическом, так и в практическом, политическом смысле, поскольку она ищет слабые места капиталистической системы. Сеть, на которую я ссылаюсь, включает в себя особенности добровольной организации в процессе создания социальных сообществ на рабочих местах и в районах. Настоящий антикапиталистический контент возникает тогда, когда человеческие сообщества организованы и в сфере производства.

Мы не должны воспринимать партии как политические партии, а как средство для создания антисистемной альтернативы. Буржуазный парламент не способен реализовать какое-либо альтернативное социалистическое видение. Тот, кто этого не понимает, мало что поймет из истории прошлого века. Фундаментальная цель партии, о которой я говорю, - это пропаганда общественного развития, организованного снизу. Буржуазные демократии поддерживают господство различных элитных групп, но партия должна представлять оставшиеся 80 процентов людей и развивать новое общество. Это послание русской революции на сегодня.

Более ста лет назад чисто политическая революция (то есть без сопутствующих экономических и социальных революций), которая сегодня уже невозможна, началась с такого «организованного центра». Сегодня капиталистическая эксплуатация в Европе организована по-другому. Кстати, кризис имеет иную структуру, и поэтому организованные центры также должны принимать другую форму, нежели ленинская. Вполне вероятно, что гражданские движения заменят политическую организацию, оторвавшуюся от промышленников: новые движения, которые организованы для решения конкретных экономических и политических проблем в местном и более широком контексте. Существует общее снижение доверия к партийным чиновникам, которым платят регулярную зарплату за их работу. Без более широкой социальной самоорганизации, полное уничтожение человечества может стать реалистичным сценарием. Мощное антикапиталистическое движение без рабочего движения невозможно. В ситуации, когда капитал и государство эффективно удерживают общественные движения от рабочих мест, всесторонние попытки организации, охватывающие сферу труда, будут иметь особое значение.

Однако самая сложная проблема заключается в том, что современные антисистемные организации не охватывают молодых работников и даже не расставили приоритеты. Капиталистическая организация труда раздробила организованное сопротивление рабочего класса, и его сознание эффективно управлялось этнонационалистической и расистской пропагандой, затмевающей мировоззрение социалистической классовой борьбы. Более того, капитал намерен сформировать новые военные зоны по всему миру, что всегда приводит к разрушениям и массовому бегству. Эти массы превращаются в нового врага: как недавно заявил Орбан на открытии памятника, «наши главные враги - это мигранты, план Сороса и Маркс». Сорос якобы творит мифические глобальные силы, которые стремятся уничтожить европейскую цивилизацию путем расселения мигрантов в Европе. От Трампа до Орбана существует множество «новых» образов врага.

Р.Н.: Вы упомянули Ленина, что подводит меня к моему последнему вопросу: вы утверждали, что победа ленинского марксизма не осталось в прошлом. Не могли бы вы рассказать о том, как марксизм-ленинизм соотносится с политической конъюнктурой в Венгрии и в других странах?

Т.К .: Я считаю, что основные способы, которыми Ленин может говорить с нами сегодня, могут быть кратко изложены в образе классовой борьбы против национализма и капитала.

Задача сегодняшних левых состоит в создании нового социального субъекта, независимого от либерализма, в рассеянных массах трудящихся и угнетенных людей. Неизбежно, что левые должны будут проделать кропотливую тяжелую работу по развитию крупных организаций из очень маленьких, в сочетании с разработкой радикальной социалистической программы, как на местном, так и на глобальном уровне. Работа Ленина незаменима в этом отношении. Невозможно построить левый проект внутри маленькой страны. Без антикапиталистических, антисистемных традиций нет и интернационалистского движения.

Я также считаю, что крайне важно, чтобы левые восстанавливали политическую и моральную кредитоспособность марксизма, поскольку многие люди в бывших социалистических странах отождествляют левых с высшими слоями общества. Это тем более актуально, потому что благодаря этому массовому разочарованию многие рабочие присоединяются к крайне правым политическим силам.

И последнее, но не менее важное: связь между революционной интеллигенцией и рабочим классом, преодолевающая разрыв между теорией и практикой, имеет решающее значение для понимания перехода к миру «за пределами капитала», поскольку в капиталистических рамках решения не существует.  Бедность, неравенство, безработица, разрушение окружающей среды, война и геноцид являются неизбежными аспектами этой системы варварства. Мы должны быть готовы к новой революционной эре, потому что она не наступит сама по себе. Мы не должны бояться обвинений в утопизме за то, что держимся за такие рамки. Однако ясно одно: ключ к «прыжку за пределы капитала» лежит не в отчужденной сфере буржуазной политики и ее насилия и предательства, а в том, чтобы привнести революционную политику в сферу производства, в сферу повседневной жизни.

Источник: https://monthlyreview.org/

Добавил: ALTEREXIT Дата: 2019-04-08 Раздел: Идеи и дискурс